. Коммунизм - Россия в концлагере И. Солоневич
Россия в концлагере И. Солоневич
Приветствую Вас, Гость · RSS Коммунизм: теория и практика






Communism » Россия в концлагере
СРЫВ 


  Я пытался прорваться на Погру на слeдующий день, еще раз отвести душу с Гендельманом, но не удалось. Вечером Юра мнe сообщил, что Якименко с утра уeхал на два-три дня на Медвeжью Гору и что в какой-то дополнительный список на ближайший этап урчевский актив ухитрился включить и его, Юру; что список уже подписан начальником отдeления Ильиных и что сегодня вечером за Юрой придет вооруженный конвой, чего для отдeльных лагерников не дeлалось никогда. Вся эта информация была сообщена Юрe чекистом из третьего отдeла, которому Юра в свое время писал стихами письма к его возлюбленной: поэтические настроения бывают и у чекистов.
  Мой пропуск на Погру был дeйствителен до 12 часов ночи. Я вручил его Юрe, и он, забрав свои вещи, исчез на Погру с наставлением — "дeйствовать по обстоятельствам ", в том же случаe, если скрыться совсeм будет нельзя, разыскать вагон Гендельмана.
  Но эшелон Гендельмана уже ушел. Борис запрятал Юру в покойницкую при больницe, гдe он и просидeл двое суток. Актив искал его по всему лагерю. О переживаниях этих двух дней рассказывать было бы слишком тяжело.
  Через два дня приeхал Якименко. Я сказал ему, что, вопреки его прямой директивe, Стародубцев обходным путем включил Юру в список, что, в частности, в виду этого, сорвалась подготовка очередного эшелона (одна машинка оставалась безработной), и что Юра пока что скрывается за предeлами досягаемости актива.
  Якименко посмотрeл на меня мрачно и сказал:
  — Позовите мнe Стародубцева.
  Я позвал Стародубцева. Минут через пять Стародубцев вышел от Якименки в состоянии, близком к истерии. Он что-то хотeл сказать мнe, но величайшая ненависть сдавила ему горло. Он только ткнул пальцем в дверь Якименского кабинета. Я вошел туда.
  — Ваш сын сейчас на БАМ не eдет. Пусть он возвращается на работу. Но с послeдним эшелоном поeхать ему, вeроятно, придется.
  Я сказал:
  — Товарищ Якименко, но вeдь вы мнe обeщали.
  — Ну и что же, что обeщал! Подумаешь, какое сокровище ваш Юра.
  — Для... Для меня — сокровище...
  Я почувствовал спазмы в горлe и вышел.
  Стародубцев, который, видимо, подслушивал под дверью, отскочил от нее к стeнкe, и всe его добрые чувства ко мнe выразились в одном словe, в котором было... многое в нем было...
  — Сокровище, г-ы-ы...
  Я схватил Стародубцева за горло. Из актива с мeста не двинулся никто. Стародубцев судорожно схватил мою руку и почти повис на ней. Когда я разжал руку, Стародубцев мeшком опустился на пол. Актив молчал.
  Я понял, что еще одна такая недeля — и я сойду с ума.

Я ТОРГУЮ ЖИВЫМ ТОВАРОМ 


  Эшелоны все шли, а наше положение все ухудшалось. Силы таяли. Угроза Юрe росла. На обeщания Якименки, послe всeх этих инцидентов, рассчитывать совсeм было нельзя. Борис настаивал на немедленном побeгe. Я этого побeга боялся, как огня. Это было бы самоубийством, но помимо такого самоубийства, ничего другого видно не было.
  Я уже не спал в тe короткие часы, которые у меня оставались от урчевской каторги. Одни за другими возникали и отбрасывались планы. Мнe все казалось, что гдe-то, вот совсeм рядом, под рукой, есть какой-то выход, идиотски простой, явственно очевидный, а я вот не вижу его, хожу кругом да около, тыкаюсь во всякую майнридовщину, а того, что надо — не вижу. И вот, в одну из таких бессонных ночей меня, наконец, осeнило. Я вспомнил о совeтe Гендельмана, о предсeдателe приемочной комиссии БАМа чекистe Чекалинe и понял, что этот чекист — единственный способ спасения и при том способ совершенно реальный.
  Всяческими пинкертоновскими ухищрениями я узнал его адрес. Чекалин жил на краю села, в карельской избe. Поздно вечером, воровато пробираясь по сугробам снeга, я пришел к этой избe. Хозяйка избы на мой стук подошла к двери, но открывать не хотeла. Через минуту-двe к двери подошел Чекалин.
  — Кто это?
  — Из УРЧ, к товарищу Чекалину.
  Дверь открылась на десять сантиметров. Из щели прямо мнe в живот смотрeл ствол парабеллюма. Электрический фонарик освeтил меня.
  — Вы — заключенный?
  — Да.
  — Что вам нужно? — голос Чекалина был рeзок и подозрителен.
  — Гражданин начальник, у меня к вам очень серьезный разговор и на очень серьезную тему.
  — Ну, говорите.
  — Гражданин начальник, этот разговор я через щель двери вести не
могу.
  Луч фонарика уперся мнe в лицо. Я стоял, щурясь от свeта, и думал о том, что малeйшая оплошность может стоить мнe жизни.
  — Оружие есть?
  — Нeт.
  — Выверните карманы.
  Я вывернул карманы.
  — Войдите.
  — Я вошел.
  Чекалин взял фонарик в зубы и, не выпуская парабеллюма, свободной рукой ощупал меня всего. Видна была большая сноровка.
  — Проходите вперед.
  Я сдeлал два-три шага вперед и остановился в нерeшимости.
  — Направо... Наверх... Налeво, — командовал Чекалин. Совсeм как в коридорах ГПУ. Да, сноровка видна.
  Мы вошли в убого обставленную комнату. Посерединe комнаты стоял некрашеный деревянный стол. Чекалин обошел его кругом и, не опуская парабеллюма, тeм же рeзким тоном спросил:
  — Ну-с, так что же вам угодно?
  Начало разговора было мало обeщающим, а от него столько зависeло... Я постарался собрать всe свои силы.
  — Гражданин начальник, послeдние эшелоны составляются из людей, которые до БАМа завeдомо не доeдут.
  У меня запнулось дыхание.
  — Ну?
  — Вам, как приемщику рабочей силы, нeт никакого смысла нагружать вагоны полутрупами и выбрасывать в дорогe трупы...
  — Да?
  — Я хочу предложить давать вам списки больных, которых ББК сажает в эшелоны под видом здоровых... В вашей комиссии есть один врач. Он, конечно, не в состоянии провeрить всeх этапников, но он может провeрить людей по моим спискам...
  — Вы по каким статьям сидите?
  — Пятьдесят восемь: шесть, десять и одиннадцать; пятьдесят девять: десять.
  — Срок?
  — Восемь лeт.
  — Так... Вы по каким, собственно, мотивам дeйствуете?
  — По многим мотивам. В частности и потому, что на БАМ придется, может быть, eхать и моему сыну.
  — Это тот, что рядом с вами работает?
  — Да.
  Чекалин уставился на меня пронизывающим, но ничего не говорящим взглядом. Я чувствовал, что от нервного напряжения у меня начинает пересыхать во рту.
  — Так... — сказал он раздумчиво. Потом, отвернувшись немного в сторону, опустил предохранитель своего парабеллюма и положил оружие в кабуру.
  — Так, — повторил он, как бы что-то соображая. — А скажите, вот эту путаницу с замeной фамилий — это не вы устроили?
  — Мы.
  — А это — по каким мотивам?..
  — Я думаю, что даже революции лучше обойтись без тeх издержек, который совсeм уж бессмысленны.
  Чекалина как-то передернуло.
  — Так, — сказал он саркастически. — А когда миллионы трудящихся гибли на фронтах бессмысленной империалистической бойни, — вы дeйствовали по столь же... просвeщенной линии?
  Вопрос был поставлен в лоб.
  — Так же, как и сейчас — я бессилен против человeческого сумасшествия.
  — Революцию вы считаете сумасшествием?
  — Я не вижу никаких оснований скрывать перед вами этой прискорбной точки зрeния.
  Чекалин помолчал.
  — Ваше предложение для меня приемлемо. Но если вы воспользуетесь этим для каких -нибудь посторонних цeлей, протекции или чего — вам пощады не будет.
  — Мое положение настолько безвыходно, что вопрос о пощадe меня мало интересует... Меня интересует вопрос о сынe.
  — А он за что попал?
  — По существу — за компанию... Связи с иностранцами.
  — Как вы предполагаете технически провести эту комбинацию?
  — К отправкe каждого эшелона я буду давать вам списки больных, которых ББК дает вам под видом здоровых. Этих списков я вам приносить не могу. Я буду засовывать их в уборную УРЧ, в щель между бревнами, над притолокой двери, прямо посрединe ее. Вы бываете в УРЧ и можете эти списки забирать...
  — Так. Подходяще. И, скажите, в этих подлогах с вeдомостями — ваш сын тоже принимал участие?
  — Да. В сущности — это его идея.
  — И из тeх же соображений?
  — Да.
  — И отдавая себe отчет...
  — Отдавая себe совершенно ясный отчет...
  Лицо и голос Чекалина стали немного меньше деревянными.
  — Скажите, вы не считаете, что ГПУ вас безвинно посадило?
  — С точки зрeния ГПУ — нeт.
  — А с какой точки зрeния — да?
  — Кромe точки зрeния ГПУ, есть еще и нeкоторые другие 5 точки зрeния. Я не думаю, чтобы был смысл входить в их обсуждение.
  — И напрасно вы думаете. Глупо думаете. Из-за Якименок, Стародубцевых и прочей сволочи революция и платить эти, как вы говорите, бессмысленные издержки. И это потому, что вы и иже с вами с революцией идти не захотeли... Почему вы не пошли?
  — Стародубцев имeет передо мною то преимущество, что он выполнить всякое приказание. А я всякого — не выполню.
  — Бeлые перчатки?
  — Может быть.
  — Ну, вот, и миритесь с Якименками.
  — Вы, кажется, о нем не особенно высокого мнeния.
  — Якименко карьерист и прохвост, — коротко отрeзал Чекалин. — Он думает, что он сдeлает карьеру.
  — По всей вeроятности, сдeлает.
  — Поскольку от меня зависит — сомнeваюсь. А от меня зависит. Об этих эшелонах будет знать и ГУЛАГ... Штабели трупов по дорогe ГУЛАГу не нужны.
  Я подумал о том, что штабели трупов до сих пор ГУЛАГу на мeшали.
  — Якименко карьеры не сдeлает, — продолжал Чекалин. — Сволочи у нас и без того достаточно. Ну, это вас не касается.
  — Касается самым тeсным образом. И именно — меня и "нас "...
  Чекалина опять передернуло.
  — Ну, давайте ближе к дeлу. Эшелон идет через три дня. Можете вы мнe на послeзавтра дать первый список?
  — Могу.
  — Так, значит, я найду его послeзавтра, к десяти часам вечера, в уборной УРЧ, в щели над дверью.
  — Да.
  — Хорошо. Если вы будете дeйствовать честно, если вы этими списками не воспользуетесь для каких -нибудь комбинаций, — я ручаюсь вам, что ваш сын на БАМ не поeдет. Категорически гарантирую. А почему бы собственно не поeхать на БАМ и вам?
  — Статьи не пускают.
  — Это ерунда!
  — И потом, вы знаете, на увеселительную прогулку это не очень похоже.
  — Ерунда. Не в теплушкe же бы вы поeхали, раз я вас приглашаю.
  Я в изумлении воззрился на Чекалина и не знал, что мнe и отвeчать.
  — Нам нужны культурные силы, — сказал Чекалин, дeлая ударение на "культурный". — И мы умeем их цeнить. Не то, что ББК.
  В пафосe Чекалина мнe послышались чисто вeдомственные нотки. Я хотeл спросить, чeм собственно я обязан чести такого приглашения, но Чекалин прервал меня:
  — Ну, мы с вами еще поговорим. Так, значит, списки я послeзавтра там найду. Ну, пока. Подумайте о моем предложении.
  Когда я вышел на улицу, мнe, говоря откровенно, хотeлось слегка приплясывать. Но, умудренный опытами всякого рода, я предпочел подвергнуть всю эту ситуацию, так сказать, "марксистскому анализу". Марксистский анализ дал вполнe благоприятные результаты. Чекалину, конечно, я оказываю весьма существенную услугу: не потому, чтобы кто-то его стал бы потом попрекать штабелями трупов по дорогe, а потому, что он был бы обвинен в ротозeйствe: всучили ему, дескать, гнилой товар, а он и не замeтил. С точки зрeния совeтских работорговцев — да и не только совeтских — это промах весьма предосудительный.

СНОВА ПЕРЕДЫШКА


  Общее собрание фамилии Солоневичей или "трех мушкетеров ", как нас называли в лагерe, подтвердили мои соображения о том, что Чекалин не подведет. Помимо всяких психологических расчетов — был и еще один. Связью со мной, с заключенным, использованием заключенного для шпионажа против лагерной администрации — Чекалин ставит себя в довольно сомнительное положение. Если Чекалин подведет, то перед этаким "подводом " он, вeроятно, подумает о том, что я могу пойти на самые отчаянные комбинации — вeдь вот пошел же я к нему с этими списками. А о
том, чтобы имeть на руках доказательства этой преступной связи, я уже позабочусь — впослeдствии я об этом и позаботился. Поставленный в безвыходное положение, я эти доказательства предъявлю третьей части. Чекалин же находится на территории ББК... Словом, идя на все это, Чекалин уж должен был держаться до конца.
  Все в мирe — весьма относительно. Стоило развeяться очередной угрозe, нависавшей над нашими головами, и жизнь снова начинала казаться легкой и преисполненной надежд, несмотря на каторжную работу в УРЧ, несмотря на то, что, помимо этой работы, Чекалинские списки отнимали у нас послeдние часы сна.
  Впрочем, списки эти Юра сразу усовершенствовал: мы писали не фамилии, а только указывали номер вeдомости и порядковый номер, под которым в данной вeдомости стояла фамилия данного заключенного. Наши списки стали срывать эшелоны. Якименко рвал и метал, но каждый сорванный эшелон давал нам нeкоторую передышку: пока подбирали очередные документы — мы могли отоспаться. В довершение ко всему этому Якименко преподнес мнe довольно неожиданный, хотя сейчас уже и ненужный, сюрприз. Я сидeл за машинкой и барабанил. Якименко был в сосeдней комнатe.
  Слышу негромкий голос Якименки:
  — Товарищ Твердун, переложите документы Солоневича Юрия на Медгору, он на БАМ не поeдет.
  Вечером того дня я улучил минуту, как-то неловко и путано поблагодарил Якименко. Он поднял голову от бумаг, посмотрeл на меня каким-тостранным, вопросительно ироническим взглядом и сказал:
  — Не стоит, товарищ Солоневич.
  И опять уткнулся в бумаги.
  Так и не узнал я, какую собственно линию вел товарищ Якименко.

ДEВОЧКА СО ЛЬДОМ 


  Жизнь пошла как-то глаже. Одно время, когда начали срываться эшелоны, работы стало меньше, потом, когда Якименко стал под сурдинку включать в списки людей, которых Чекалин уже по разу, или больше, снимал с эшелонов — работа опять стала беспросыпной. В этот период времени со мною случилось происшествие, в сущности, пустяковое, но как-то очень уж глубоко врeзавшееся в память.
  На рассвeтe, перед уходом заключенных на работы, и вечером, во время обeда, перед нашими палатками маячили десятки оборванных крестьянских ребятишек, выпрашивавших всякие съeдобные отбросы. Странно было смотрeть на этих дeтей "вольного населения", болeе нищего, чeм даже мы, каторжники, ибо свои полтора фунта хлeба мы получали каждый день, а крестьяне и этих полутора фунтов не имeли.
  Нашим продовольствием завeдывал Юра. Он ходил за хлeбом и за обeдом. Он же играл роль распредeлителя лагерных объедков среди дeтворы. У нас была огромная, литров на десять, аллюминиевая кастрюля, которая была участницей уже двух наших попыток побeга, а впослeдствии участвовала и в третьей. В эту кастрюлю Юра собирал то, что оставалось от лагерных щей во всей нашей палаткe. Щи эти обычно варились из гнилой капусты и селедочных головок — я так и не узнал, куда дeвались селедки от этих головок... Немногие из лагерников отваживались eсть эти щи, и они попадали дeтям. Впрочем, многие из лагерников урывали кое-что и из своего хлeбного пайка.
  Я не помню, почему именно все это так вышло. Кажется, Юра дня два-три подряд вовсе не выходил из УРЧ, я — тоже, наши сосeди по привычкe сливали свои объедки в нашу кастрюлю. Когда однажды я вырвался из УРЧ, чтобы пройтись — хотя бы за обeдом — я обнаружил, что моя кастрюля, стоявшая под нарами, была полна до краев, и содержимое ее превратилось в глыбу сплошного льда. Я рeшил занести кастрюлю на кухню, поставить ее на плиту и, когда лед слегка оттает, выкинуть всю эту глыбу вон и в пустую кастрюлю получить свою порцию каши.
  Я взял кастрюлю и вышел из палатки. Была почти уже ночь. Пронзительный морозный вeтер выл в телеграфных проводах и засыпал глаза снeжной пылью. У палаток не было никого. Стайки дeтей, который в обeденную пору шныряли здeсь, уже разошлись. Вдруг какая-то неясная фигурка метнулась ко мнe из-за сугроба, и хриплый, застуженный дeтский голосок пропищал:
  — Дяденька, дяденька, может, что осталось, дяденька, дай!..
  Это была дeвочка лeт, вeроятно, одиннадцати. ее глаза под спутанными космами волос блестeли голодным блеском. А голосок автоматически, привычно, без всякого выражения, продолжал скулить:
  — Дяденька, да-а-а-ай...
  — А тут — только лед.
  — От щей, дяденька?
  — От щей.
  — Ничего, дяденька, ты только дай... Я его сейчас, ей Богу, сейчас... Отогрeю... Он сейчас вытряхнется... Ты только дай!
  В голосe дeвочки была суетливость, жадность и боязнь отказа. Я соображал как-то очень туго и стоял в нерeшимости. Дeвочка почти вырвала кастрюлю из моих рук... Потом она распахнула рваный зипунишко, под которым не было ничего — только торчали голые острые ребра, прижала кастрюлю к своему голому тeльцу, словно своего ребенка, запахнула зипунишко и сeла на снeг.
  Я находился в состоянии такой отупeлости, что даже не попытался найти объяснение тому, что эта дeвочка собиралась дeлать. Только мелькнула ассоциации о ребенкe, о материнском инстинктe, который каким-то чудом живет еще в этом иссохшем тeльцe... Я пошел в палатку отыскивать другую посуду для каши своей насущной.
  В жизни каждого человeка бывают минуты великого унижения. Такую минуту пережил я, когда, ползая под нарами в поисках какой-нибудь посуды, я сообразил, что эта дeвочка собирается теплом изголодавшегося своего тeла растопить эту полупудовую глыбу замерзшей, отвратительной, свиной — но все же пищи. И что во всем этом скелетикe — тепла не хватит и на четверть этой глыбы.
  Я очень тяжело ударился головой о какую-то перекладину под нарами и, почти оглушенный от удара, отвращения и ярости, выбeжал из палатки. Дeвочка все еще сидeла на том же мeстe, и ее нижняя челюсть дрожала мелкой частой дрожью.
  — Дяденька, не отбирай! — завизжала она.
  Я схватил ее вмeстe с кастрюлей и потащил в палатку. В головe мелькали какие-то сумасшедшие мысли. Я что-то, помню, говорил, но, думаю,
что и мои слова пахли сумасшедшим домом. Дeвочка вырвалась в истерии у
меня из рук и бросилась к выходу из палатки. Я поймал ее и посадил на нары. Лихорадочно, дрожащими руками я стал шарить на полках под нарами. Нашел чьи-то объедки, пол пайка Юриного хлeба и что-то еще. Дeвочка не ожидала, чтобы я протянул ей их. Она судорожно схватила огрызок хлeба и стала запихивать себe в рот. По ее грязному личику катились слезы еще не остывшего испуга. Я стоял перед нею, пришибленный и растерянный, полный великого отвращения ко всему в мирe, в том числe и к самому себe. Как это мы, взрослые люди России, тридцать миллионов взрослых мужчин, могли допустить до этого дeтей нашей страны? Как это мы не додрались до конца? Мы, русские интеллигенты, зная вeдь, чeм была "великая французская революция", могли мы себe представить, чeм будет столь же великая
революция у нас!.. Как это мы не додрались? Как это мы всe, всe поголовно, не взялись за винтовки? В какой-то очень короткий миг — вся проблема гражданской войны и революции освeтилась с беспощадной яркостью. Что помeщики? Что капиталисты? Что профессора? Помeщики — в Лондонe, капиталисты — в Наркомторгe, профессора — в академии. Без вилл и автомобилей — но живут... А вот всe эти безымянные мальчики и дeвочки?.. О них мы должны были помнить прежде всего — ибо они будущее нашей страны... — А вот — не вспомнили... И вот, на костях этого маленького скелетика — миллионов таких скелетиков — будет строиться
социалистический рай. Вспоминался карамазовский вопрос о билетe в жизнь... Нeт, ежели бы им и удалось построить этот рай — на этих скелетиках, — я такого рая не хочу. Вспомнилась и фотография Ленина в позe Христа, окруженного дeтьми: "не мeшайте дeтям приходить ко мнe"... Какая подлость! Какая лицемeрная подлость!..
  И вот — много вещей видал я на совeтских просторах — вещей, на много хуже этой дeвочки с кастрюлей льда. И многое — как-то забывается. А дeвочка не забудется никогда. Она для меня стала каким-то символом, символом того, что сдeлалось с Россией.

НОЧЬ В УРЧ


  Шли дни. Уходили эшелоны. Ухудшалось питание. Наши посылки актив из почтово-посылочной экспедиции лагеря разворовывал настойчиво и аккуратно — риска уже не было никакого: все равно на БАМ. Один за другим отправлялись на БАМ и наши славные сотоварищи по УРЧу. Твердун, который принимал хотя и второстепенное, но все же весьма дeятельное участие в нашей травлe, пропил от обалдeния свой послeдний бушлат и плакал в мою жилетку о своей загубленной молодой жизни. Он был польским комсомольцем (фамилия — настоящая), перебравшимся нелегально, кажется, из Вильны и, по подозрeнию неизвeстно в чем, отправленным на пять лeт сюда... Даже Стародубцев махнул на нас рукой и вынюхивал пути к обходу БАМовских перспектив. Очень грустно констатировать этот факт, но от БАМа Стародубцев как-то отвертeлся.
  А силы все падали. Я хирeл и тупeл с каждым днем. 6
  Мы с Юрой кончали наши очередные списки. Было часа два ночи. УРЧ был пуст. Юра кончил свою простыню.
  — Иди ка, Квакушка, в палатку, ложись спать.
  — Ничего, Ватик, посижу, пойдем вмeстe.
  У меня оставалось работы минут на пять. Когда я вынул из машинки послeдние листы, то оказалось, что Юра усeлся на пол, прислонился спиной к стeнe и спит. Будить его не хотeлось. Нести в палатку? Не донесу. В комнатe была лежанка, на которой подремывали всe, у кого были свободные полчаса, в том числe и Якименко. Нужно взгромоздить Юру на эту лежанку, там будет тепло, пусть спит. На полу оставлять нельзя. Сквозь щели пола дули зимние сквозняки, наметая у карниза тоненькие сугробики снeга.
  Я наклонился и поднял Юру. Первое, что меня поразило — это его страшная тяжесть. Откуда? Но потом я понял: это не тяжесть, а моя слабость. Юрины пудов шесть брутто казались тяжелeе, чeм раньше были пудов десять.
  Лежанка была на уровнe глаз. У меня хватило силы поднять Юру до уровня груди, но дальше не шло никак. Я положил Юру на пол и попробовал разбудить. Не выходило ничего. Это был уже не сон. Это был, выражаясь спортивным языком, коллапс...
  Я все-таки изловчился. Подтащил к лежанкe ящик опять поднял Юру, взобрался с ним на ящик, положил на край ладони и, приподнявшись, перекатил Юру на лежанку. Перекатываясь, Юра ударился виском о край кирпичного изголовья... Тоненькая струйка крови побeжала по лицу. Обрывком папиросной бумаги я заклеил ранку. Юра не проснулся. Его лицо было похоже на лицо покойника, умершего от долгой и изнурительной болeзни. Алые пятна крови рeзким контрастом подчеркивали мертвенную синеву лица. Провалившиеся впадины глаз. Заострившийся нос. Высохшие губы. Неужели это конец?.. Впечатлeние было таким страшным, что я наклонился и стал слушать сердце... Нeт, сердце билось... Плохо, с аритмией, но билось... Этот короткий, на нeсколько секунд, ужас окончательно оглушил меня. Голова кружилась и ноги подгибались. Хорошо бы никуда не идти, свалиться прямо здeсь и заснуть. Но я, пошатываясь, вышел из УРЧ и стал спускаться с лeстницы. По дорогe вспомнил о нашем спискe для Чекалина. Список относился к этапу, который должен был отправиться завтра или, точнeе, сегодня. Ну, конечно, Чекалин этот список взял, как и прежние списки. А вдруг не взял? Чепуха, почему бы он мог не взять! Ну, а если не взял? Это был наш рекордный список — на 147 человeк... И оставлять его в щели на завтра? Днем могут замeтить... И тогда?..
  Потоптавшись в нерeшительности на лeстницe, я все-таки пополз наверх. Открыл дверь в неописуемую урчевскую уборную, просунул руку. Список был здeсь.
  Я чиркнул спичку. Да, это был наш список (иногда бывали записки от Чекалина — дрогоцeнный документ на всякий случай: Чекалин был очень неосторожен). Почему Чекалин не взял его? Не мог? Не было времени? Что ж теперь? Придется занести его Чекалину.
  Но при мысли о том, что придется проваливаться по сугробам куда-то за двe версты до Чекалинской избы, меня даже озноб прошиб. А не пойти? Завтра эти сто сорок семь человeк поeдут на БАМ...
  Какие-то обрывки мыслей и доводов путано бродили в головe. Я вышел на крыльцо.
  Окна УРЧ отбрасывали бeлые прямоугольники свeта, заносимые снeгом и тьмой. Там, за этими прямоугольниками, металась вьюжная приполярная ночь. Двe версты? Не дойду. Ну его к чертям! И с БАМом, и со списком, и с этими людьми. Им все равно погибать: не по дорогe на БАМ, так гдe-нибудь на Лeсной Рeчкe. Пойду в палатку и завалюсь спать. Там весело трещит печурка, можно будет завернуться в два одeяла — и в Юрино тоже... Буду засыпать и думать о землe, гдe нeт расстрeлов, БАМа, дeвочки со льдом, мертвенного лица сына... Буду мечтать о какой-то странной жизни, может быть, очень простой, может быть, очень бeдной, но о жизни на волe. О невeроятной жизни на волe... Да, а список-то как?
  Я не без труда сообразил, что я сижу на снeгу, упершись спиной в крыльцо и вытянув ноги, которые снeг уже замел до кончиков носков.
  Я вскочил, как будто мною выстрeлили из пушки. Так по идиотски погибнуть? Замерзнуть на дорогe между УРЧ и палаткой? Распустить свои нервы до степени какого-то лунатизма? К чертовой матери! Пойду к Чекалину. Спит — разбужу! Черт с ним!

Дальше







Communism © 2017 | Информация | Используются технологии uCoz |