. Коммунизм - Россия в концлагере И. Солоневич
Россия в концлагере И. Солоневич
Приветствую Вас, Гость · RSS Коммунизм: теория и практика






Communism » Россия в концлагере
ЛИКВИДКОМ

Нeсколько дней мы с Юрой болтались в совсeм неприкаянном видe. Комендатура пока что выдавала нам талончики на обeд и хлeб, дрова для опустeлой палатки мы воровали на электростанции. Юра, пользуясь свободным временем, приноровился 9 ловить силками ворон в подкрeпление нашему лагерному меню... Борис возился со своими амбулаториями, больницами и слабосилками.
Через нeсколько дней выяснилось, что Подпорожье дeйствительно передается Свирьлагу, и на мeстe Подпорожского "штаба" возник ликвидационный комитет во главe с бывшим начальником отдeления тов. Видеманом, массивным и мрачным мужчиной с об емистым животом и многоэтажным затылком, несмотря на свои 30-35 лeт.
Я смотрeл на него и думал, что этот-то до импотенции не дойдет, как дошел Чекалин. Этому пальца в рот не клади.
Управляющим дeлами ликвидкома была милая женщина, Надежда Константиновна, жена заключенного агронома, бывшего коммуниста и бывшего замeстителя наркома земледeлия, я уже не помню какой республики. Сама она была вольнонаемной.
Мы с Юрой приноровились в этот ликвидком на скромные амплуа "завпишмашечек ". От планово-экономических и литературно-юридических перспектив я ухитрился уклониться: хватит. Работа в ликвидкомe былатихая. Работали ровно десять часов в сутки, были даже выходные дни.Спeшить было некому и некуда.
И вот я сижу за машинкой и под диктовку представителей ликвидационной комиссии ББК и приемочной комиссии Свирьлага мирно выстукиваю бесконечные вeдомости:
"Барак №47, дощатый, в вагонку... кубатура 50 Х 7,50 Х 3,2 м. Полы настланные, струганые... дверей плотничной работы — 1, окон плотничной работы, застекленных — 2...
Никакого барака №47 в природe давно уже не существует: он пошел в трубу, в печку со всей своей кубатурой, окнами и прочим в тe дни, когда ББК всучивал БАМу мертвые или, как дипломатично выражался Павел Иванович Чичиков, "как бы несуществующие" души... Теперь ББК всучивает и Свирьлагу несуществующие бараки. Представители Свирьлага с полной серьезностью подписывают эти чичиковские вeдомости. Я молчу. Мнe какое дeло...
Приняв этаким манером половину Подпорожского отдeления, свирьлаговцы, наконец, спохватились. Приeхала какая-то свирьлаговская бригада и проявила необычайную прозорливость: поeхала на Погру и обнаружила, что бараков, принятых Свирьлагом, уже давно и в поминe нeт. Затeм произошел такой приблизительно диалог:
ББК: Знать ничего не знаем. Подписали приемочный акт — ну, и расхлебывайте.
Свирьлаг: Мы принимали только по описи, а не в натурe. Тeх кто принимал, посадим, а акты считаем аннулированными.
ББК: Ну, и считайте. Акты — у нас, и кончен бал.
Свирьлаг: Мы вас на чистую воду выведем.
ББК: Знать ничего не знаем. У нас бараки по описям числятся; мы их по описям и сдать должны. А вы тоже кому-нибудь передайте. Так оно и пойдет.
Свирьлаг: А кому мы будем передавать?
ББК: Ну, уж это дeло ваше — выкручивайтесь, как знаете.
Ну, и так далeе. Обe тяжущиеся стороны поeхали жаловаться друг на друга в Москву, в ГУЛАГ (опять же и командировочные перепадают)... Мы с Юрой за это время наслаждались полным бездeльем, первыми проблесками весны и даже посылками. Послe ликвидации почтово-посылочной экспедиции лагеря, посылки стали приходить по почтe. А почта, не имeя еще достаточной
квалификации, разворовывала их робко и скромно: кое-что оставалось и
нам...
Потом из Москвы пришел приказ: принимать по фактическому наличию. Стали принимать по фактическому наличию — и тут уж совсeм ничего нельзя было разобрать. Десятки тысяч топоров, пил, ломов, лопат, саней и прочего лежали погребенными под сугробами снeга гдe-то на лeсосeках, накарьерах, гдe их побросали охваченные бамовской паникой лагерники. Существуют ли эти пилы и прочее в "фактическом наличии" или не существуют? ББК говорит: существуют — вот, видите, по описи значится. Свирьлаг говорит: знаем мы ваши описи. ББК: ну, так вeдь это пилы — не могли же онe сгорeть? Свирьлаг: ну, знаете, у таких жуликов, как вы, и пилы горeть могут...
Было пять локомобилей. Два взорванных и один цeлый (на электростанции) — на лицо. Недостающих двух никак не могут найти. Как будто бы не совсeм иголки, а вот искали, искали, да так и не нашли. Свирьлаг говорит: вот видите — ваши описи. ББК задумчиво скребет затылок: надо полагать, БАМовская комиссия сперла — уж такое жулье в этой комиссии. Свирьлаг: чего уж скромничать, такого жулья, как в ББК...
Экскаватор, сброшенный в Свирь, приняли, как "груду желeзного лома, вeсом около трехсот тонн ". Приняли и нашу электростанцию, генератор и локомобиль, и как только приняли, сейчас же погрузили Подпорожье в полный мрак: не зазнавайтесь, теперь мы хозяева. Керосину не было, свeчей и тeм болeе. Вечерами работать было нечего. Мы, по причинe "ликвидации" нашей палатки, перебрались в пустующую карельскую избу и тихо зажили там. Дроваворовали не на электростанции — ибо ее уже не было, — а в самом ликвидкомe. Кто-то из ББК поeхал в Москву жаловаться на Свирьлаг. Кто-то из Свирьлага поeхал в Москву жаловаться на ББК. Из Москвы телеграмма: "станцию пустить". А за это время Свирьлаг ухитрился уволочь куда-то генератор. Опять телеграммы, опять командировки. Из Москвы приказ: станцию пустить под чью-то личную отвeтственность. В случаe невозможности — перейти на керосиновое освeщение. В Москву телеграмма: "просим приказа о внeплановой и внeочередной отгрузкe керосина"...
Дeло о выeденном яйцe начинало приобрeтать подлинно большевицкий размах.

СУДЬБЫ ЖИВОГО ИНВЕНТАРЯ

С передачей живого инвентаря Подпорожья дeло шло и труднeе, и хуже: Свирьлаг не без нeкоторого основания исходил из того предположения, что если даже такое жулье, как ББК, не сумeло всучить этот живой инвентарь БАМу, то, значит, этот инвентарь дeйствительно никуда не годится: зачeм же Свирьлагу взваливать его себe на шею и подрывать свой "хозяйственный расчет ". ББК, с вороватой спeшкой и с ясно выраженным намeрением оставить Свирьлагу одну слабосилку, перебрасывал на сeвер тeх людей, которые не попали на БАМ "по социальным признакам ", т.е. относительно
здоровых. Свирьлаг негодовал, слал в Москву телеграммы и представителей, а пока что выставил свои посты в уже принятой части Подпорожья. ББК же в отместку поставило свои посты на остальной территории отдeления. Этот междувeдомственный мордобой выражался, в частности, в том, что свирьлаговские посты перехватывали и арестовывали ББКовских лагерников, а ББКовские — свирьлаговских. В виду того, что весь ВОХР был занять этим увлекательным вeдомственным спортом, ямы, в которых
зимою были закопаны павшие от вeточного корма и от других социалистических причин лошади, — остались без охраны — и это спасло много лагерников от голодной смерти.
ББК считал, что он уже сдал "по описям " подпорожское отдeление. Свирьлаг считал, что он его "по фактической наличности" еще не принял.Поэтому лагерников норовили не кормить ни Свирьлаг, ни ББК. Оба, ругаясь и скандаля, выдавали "авансы" то за счет друг друга, то за счет ГУЛАГа. Случалось так, что на каком -нибудь засeдании в десять-одиннадцать часов вечера, послe того, как аргументы обeих сторон были исчерпаны, выяснялось, что на завтра двадцать тысяч лагерников кормить рeшительно нечeм. Тогда летeли радио в Медгору и в Лодейное Поле (свирьлаговская столица), телеграммы-молнии — в Москву, и через день из Петрозаводска, из складов кооперации доставлялся хлeб. Но день или два лагерь ничего не eл, кромe дохлой конины, которую лагерники вырубали топорами и жарили на кострах. Для разбора всей этой канители из Москвы прибыла какая-то представительница ГУЛАГа, а из Медгоры, в помощь нехитрой головe Видемана, приeхал Якименко.
Борис, который эти дни ходил, сжавши зубы и кулаки, пошел по старой памяти к Якименкe — нельзя же так, чтоб уж совсeм людей не кормить. Якименко был очень любезен, сказал, что это маленькие недостатки ликвидационного механизма и что наряды на отгрузку продовольствия ГУЛАГом уже даны. Наряды, дeйствительно, были, но продовольствии по ним не было. Начальники лагпунктов с помощью своего ВОХРа грабили сельские кооперативы и склады какого-то "Сeвзаплeса".

ПРОТОКОЛЫ ЗАСEДАНИЙ

Лагерь неистово голодал, и ликвидком с большевицкой настойчивостью
засeдал, засeдал. Протоколы этих засeданий вела Надежда Константиновна. Она была хорошей стенографисткой и добросовeстной, дотошной женщиной. Именно в виду этого, рeчи тов. Видемана в расшифрованном видe были рeшительно нина что не похожи. Надежда Константиновна, сдерживая свое волнение, несла их на подпись Видеману, и из начальственного кабинета слышался густой бас:
— Ну, что это вы тут намазали? Ни черта подобного я не говорил! Черт знает что такое!.. А еще стенографистка! Немедленно переправьте, как я говорил.
Н. К. возвращалась, переправляла, я переписывал, — потом мнe все это надоeло, да и на засeдания эти интересно было посмотрeть. Я предложил Надеждe Константиновнe:
— Знаете, что? Давайте протоколы буду вести я, а вы за меня на машинкe стукайте.
— Да вы вeдь стенографии не знаете.
— Не играет никакой роли. Полная гарантия успeха. Не понравится — деньги обратно.
Для первого случая Надежда Константиновна сказалась больной, и я скромно просунулся в кабинет Видемана.
— Товарищ Заневская больна, просила меня замeнить ее... Если разрeшите...
— А вы стенографию хорошо знаете?
— Да... У меня своя система.
— Ну, смотрите...
На другое утро "стенограмма" была готова. Нечленораздeльный рык товарища Видемана приобрeл в ней литературные формы и кое-какой логический смысл. Кромe того, там, гдe, по моему мнeнию, в рeчи товарища Видемана должны были фигурировать "интересы индустриализации страны" — фигурировали"интересы индустриализации страны. Там, гдe, по-моему, должен был торчать "наш великий вождь" — торчал "наш великий вождь"... Мало ли я такой ахинеи рецензировал на своем вeку...
Надежда Константиновна понесла на подпись протоколы моего производства, предварительно усумнившись в том, что Видеман говорил дeйствительно то, что у меня было написано. Я рассeял сомнeния Надежды Константиновны. Видеман говорил что-то, только весьма отдаленно похожее на мою запись. Надежда Константиновна вздохнула и пошла. Слышу видемановский бас:
— Вот это я понимаю — это протокол... А то вы, товарищ Заневская,
понавыдумываете, что ни уха, ни рыла не разберешь.
В своих протоколах я, конечно, блюл и нeкоторые вeдомственныеинтересы, т.е. интересы ББК: на чьем возу eдешь... Поэтому перед тeм, как подписывать мои литературно-протокольные измышления, свирьлаговцы часто обнаруживали нeкоторые признаки сомнeния, и тогда гудeл Видемановский бас:
— Ну, уж это черт его знает что... Вeдь сами же вы 9 говорили... Вeдь всe же слыхали... Вeдь это же стенография — слово в слово... Ну уж, если вы и таким способом будете нашу работу срывать...
Видеман был парень напористый. Свирьлаговцы, видимо, вздыхали — их вздохов из сосeдней комнаты я слышать не мог ; — но подписывали. Видеман стал замeчать мое существование. Входя в нашу комнату и передавая какие-нибудь бумаги Надеждe Константиновнe, он клал ей на плечо свою лапу, в которой было чувство собственника, и смотрeл на меня грозным взглядом: на чужой, дескать, каравай рта не разeвай. Грозный взгляд Видемана был направлен не по адресу.
Тeм не менeе, я опять начинал жалeть о том, что черт снова впутал нас в высокие сферы лагеря.

САНИТАРНЫЙ ГОРОДОК

Однако, черт продолжал впутывать нас и дальше. Как-то раз в нашу пустую избу пришел Борис. Он жил то с с нами, то на Погрe, как попадалось. Мы устроились по лагерным масштабам довольно уютно. Свeта не было, но зато весь вечер ярко пылали в печкe ворованный в ликвидкомe дрова, и была почти полная иллюзия домашнего очага. Борис начал сразу:
— У меня появилась идея такого сорта... Сейчас на Погрe дeлается черт знает что... Инвалидов и слабосилку совсeм не кормят и, думаю, при нынeшней постановкe вопроса, едва ли и будут кормить. Нужно бы устроить так, чтобы превратить Погру в санитарный городок, собрать туда всeх инвалидов сeверных лагерей, слабосилок и прочее, наладить какое-нибудь несложное производство и привести все это под высокую руку ГУЛАГа. Если достаточно хорошо расписать все это — ГУЛАГ может дать кое-какие продовольственные фонды. Иначе и ББК, и Свирьлаг будут крутить и засeдать, пока всe мои настоящие и будущие пациенты не вымрут окончательно... Как твое мнeние?
Мое мнeние было отрицательным...
— Только что вырвались живьем из Бамовской эпопеи — и слава тебe, Господи... Опять влeзать в какую-то халтуру?
— Это не халтура, — серьезно поправил Борис.
— Правда, что не халтура... И тeм хуже. Нам до побeга осталось каких -нибудь четыре мeсяца... Какого черта нам ввязываться?..
— Ты, Ва, говоришь так потому, что ты не работал в этих слабосилках и больницах. Если бы работал — ввязался бы. Вот ввязался же ты в подлоги с Бамовскими вeдомостями...
В тонe Бориса был легкий намек на мою некорректность. Я-то счел возможным ввязаться — почему же оспариваю его право ввязываться?...
— Ты понимаешь, Ва, вeдь это на много серьезнeе твоих списков...
Это было, дeйствительно, на много серьезнeе моих списков. Дeло заключалось в том, что, при всей системe эксплоатации лагерной рабочей силы, огромная масса людей навсегда теряла свое здоровье и работоспособность. Нeсколько лeт тому назад таких лагерных инвалидов "актировали": комиссия врачей и представителей лагерной администрации составляла акты, которые устанавливали, что Иванов седьмой потерял свою работоспособность навсегда, и Иванова седьмого, послe нeкоторой
административной волокиты, из лагеря выпускали — обычно в ссылку на собственное иждивение: хочешь — живи, хочешь — помирай. Нечего грeха таить: по таким актам врачи норовили выручать из лагеря в первую очередь интеллигенцию. По такому акту, в частности, выкрутился из Соловков и Борис, когда его зрeние снизилось почти до границ слeпоты. Для ГПУ эта тенденция не осталась, разумeется, в тайнe, и "активация" была прекращена. Инвалидов стали оставлять в лагерях. На работу их не посылали и давали им по 400 гр. хлeба в день — норма медленного умирания. Болeе удачливые устраивались дневальными, сторожами, курьерами, менeе удачливые постепенно вымирали — даже и при "нормальном " ходe вещей. При всяком же нарушении снабжения — напримeр, таком, какой в данный момент претерпeвало Подпорожье, — инвалиды вымирали в ускоренном порядкe, ибо при нехваткe продовольствия лагерь в первую очередь кормил болeе или менeе полноцeнную рабочую силу, а инвалиды предоставлялись их собственной участи... По одному подпорожскому отдeлению полных инвалидов, т.е. людей, даже по критерию ГПУ неспособных ни к какому труду, насчитывалось 4500 человeк, слабосилка — еще тысяч семь... Да, все это было немного серьезные моих списков...
— А материальная база? — спросил я. — Так тебe ГУЛАГ и даст лишний хлeб для твоих инвалидов...
— Сейчас они ничего не дeлают и получают фунт. Если собрать их со всeх сeверных лагерей — наберется, вeроятно, тысяч сорок-пятьдесят, можно наладить какую-нибудь работенку, и они будут получать по полтора фунта... Но это дeло отдаленное... Сейчас важно вот что: подсунуть ГУЛАГу такой проект и под этим соусом сейчас же получить продовольственные фонды. Если здeсь запахнет дeло производством — хорошо бы выдумать какое-нибудь производство на экспорт — ГУЛАГ дополнительный хлeб может
дать...
— По моему, — вмeшался Юра, — тут и спорить совершенно не о чем. Конечно, Боба прав. А ты, Ватик, опять начинаешь дрейфить... Материальную базу можно подыскать... Вот, напримeр, березы здeсь рубится до черта, можно организовать какое-нибудь берестяное производство — коробочки, лукошки, всякое такое... И, кромe того, чeм нам может угрожать такой проект?
— Ох, дeти мои, — вздохнул я, — согласитесь сами, что насчет познания всякого рода совeтских дeл я имeю достаточный опыт. Во что-нибудь да влипнем... Я сейчас не могу сказать, во что именно, но обязательно влипнем... Просто потому, что иначе не бывает. Раз какое-нибудь дeло, так в него обязательно втешутся и партийный карьеризм, и склока, и подсиживание, и прорывы, и черт его знает что еще. И все это отзовется на ближайшей беспартийной шеe, т.е., в данном случаe, на Бобиной. Да еще в лагерe...
— Ну, и черт с ним, — сказал Юра, — влипнем и отлипнем. Не в первый раз. Тоже, подумаешь, — удовольствие жить в этом раю. — Юра стал развивать свою обычную теорию.
— Дядя Ваня, — сурово сказал Борис, — помимо всяких других соображений, на нас лежат вeдь и нeкоторые моральные обязанности...
Я почувствовал, что моя позиция, да еще при атакe на нее с обоих флангов — совершенно безнадежна. Я попытался оттянуть рeшение вопроса.
— Нужно бы предварительно пощупать, что это за представительница ГУЛАГа?
— Дядя Ваня, ни для чего этого времени нeт. У меня только на Погрe умирает ежедневно от голода от пятнадцати до пятидесяти человeк...
Таким образом, мы влипли в историю с санитарным городком на Погрe. Мы всe оказались пророками, всe трое: я — потому, что мы, дeйствительно, влипли в нехорошую историю, в результатe которой Борис вынужден был бeжать отдeльно от нас ; Борис — потому, что, хотя из сангородка не получилось ровно ничего, — инвалиды "на данный отрeзок времени" были спасены, и, наконец, Юра — потому, что, как бы тяжело это все ни было — мы в конечном счетe все же выкрутились...

ПАНЫ ДЕРУТСЯ

Проект организации санитарного городка был обмозгован со всeх точек зрeния. Производства для этого городка были придуманы. Чего они стоили в реальности — это вопрос второстепенный. Докладная записка была выдержана в строго марксистских тонах: избави Боже, что-нибудь ляпнуть о
том, что люди гибнут зря, о человeколюбии, об элементарнeйшей человeчности — это внушило бы подозрeния, что инициатор проекта просто хочет вытянуть от совeтской власти нeсколько лишних тонн хлeба, а хлeба совeтская власть давать не любит, насчет хлeба у совeтской власти психология плюшкинская... Было сказано о необходимости планомeрного ремонта живой рабочей силы, об использовании неизбeжных во всяком производственном процессe отбросов человeческого материла, о роли неполноцeнной рабочей силы в дeлe индустриализации нашего социалистического отечества, было подсчитано количество возможных трудодней при производствах: берестяном, подсочном, игрушечном и прочем, была
подсчитана рентабильность производства, наконец, эта рентабильность была выражена в соблазнительной цифрe экспортных золотых рублей... Было весьма мало вeроятно, чтобы перед золотыми рублями ГУЛАГ устоял... В концe доклада было скромно указано, что проект этот желательно рассмотрeть в спeшном порядкe, так как в лагерe "наблюдается процесс исключительно быстрого распыления неполноцeнной рабочей силы" — вeжливо и для понимающих — понятно...
По ночам Борис пробирался в ликвидком и перестукивал на машинкe свой доклад. Днем этого сдeлать было нельзя: Боже упаси, если бы Видеман увидал, что на его ББКовской машинкe печатается что-то для "этого паршивого Свирьлага"... Повидимому, на почвe, свободной от всяких других человeческих чувств, вeдомственный патриотизм разрастается особо пышными и колючими зарослями.
Проект был подан представительницe ГУЛАГа, какой-то товарищ Шац, Видеману, как представителю ББК, кому-то, как представителю Свирьлага и Якименкe — просто по старой памяти. Тов. Шац поставила доклад Бориса на повeстку ближайшего засeдания ликвидкома.
В кабинет Видемана, гдe проходили всe эти ликвидационные и прочия засeдания, потихоньку собирается вся участвующая публика. Спокойной походкой человeка, знающего свою цeну, входит Якименко. Молодцевато шагает m Непомнящий — начальник третьей части. Представители Свирьлага с дeловым видом раскладывают свои бумаги. Д-р Шуквец нервным шепотом о чем –то переговаривается с Борисом. Наконец, огромными размашистыми шагами является представительница ГУЛАГ-а, тов. Шац. За нею грузно вваливается Видеман. Видеман как-то боком и сверху смотрит на путаную копну сeдоватых волос тов. Шац, и вид у него крайне недовольный.
Тов. Шац объявляет засeдание открытым, водружает на стол огромный чемоданного вида портфель и на портфель ни с того ни с сего кладет тяжелый крупнокалиберный кольт. Дeлает она это не без нeкоторой демонстративности: то ли желая этим подчеркнуть, что она здeсь не женщина, а чекист — даже не чекистка, а именно чекист, то ли пытаясь этим кольтом символизировать свою верховную власть в этом собрании — исключительно мужском.
Я смотрю на товарища Шац, и по моей кожe начинают бeгать мурашки. Что-то неопредeленное женского пола, в возрастe от тридцати до пятидесяти лeт, уродливое, как всe семь смертных грeхов, вмeстe взятых, с
добавлением восьмого, Священным Писанием не предусмотрeнного — чекистского стажа. Она мнe напоминает иссохший скелет какой-то злобной зубастой птицы, допотопной птицы, вот вродe археоптерикса... ее маленькая птичья головка с хищным клювом все время вертится на худой жилистой шеe, ощупывая собравшихся колючим, недовeрчивым взглядом. У нее во рту махорочная собачья ножка, которою она дымит неимовeрно (почему не папиросы? Тоже демонстрация?), правой рукой все время вертит положенный на портфель кольт. Сидящий рядом с ней Видеман поглядывает на этот вертящийся револьвер искоса и с видом крайнего неодобрения... Я начинаю мечтать о том, как было бы хорошо, если бы этот кольт бабахнул в товарища Видемана или, еще лучше, в самое тов. Шац. Но мои розовые мечтания прерывает скрипучий ржавый голос предсeдательницы:
— Ну-с, так на повeсткe дня — доклад доктора, как там его... Ну... Только не тяните — здeсь вам не университет. Чтоб коротко и ясно.
Тон у тов. Шац — отвратительный. Якименко недоумeнно подымает брови — но он чeм-то доволен. Я думаю, что раньше, чeм пускать свой проект, Борису надо было бы пощупать, что за персона эта тов. Шац... И, пощупав, — воздержаться... Потому, что этакая изуродованная Господом Богом истеричка может загнуть такое, что и не предусмотришь заранeе, и не очухаешься потом... Она, конечно, из "старой гвардии" большевизма... Она, конечно, полна глубочайшего презрeния не только к нам, заключенным, но и к чекистской части собрания — к тeм революционным парвеню, которые на ее, товарища Шац, революционная заслуги смотрят без особенного благоговeния, которые имeют нахальство гнуть какую-то свою линию, опрыскиваться одеколоном (и это в момент, когда мировая революция еще не наступила!) и вообще в первый попавшийся момент норовят подложить старой большевичкe первую попавшуюся свинью... Вот, вeроятно, поэтому-то — и собачья ножка, и кольт, и манеры укротительницы звeрей. Сколько таких истеричок прошло через историю русской революции. Больших дeл онe не сдeлали, но озлобленность их исковерканного секса придавала революции особо отвратительные черточки... Такому товарищу Щац попасться в переплет — упаси Господи...
Борис докладывает. Я сижу, слушаю и чувствую: хорошо. Никаких "интеллигентских соплей". Вполнe марксический подход. Такой-то процент бракованного человeческого материала... Непроизводительные накладные расходы на обремененные бюджеты лагерей. Скрытые рессурсы неиспользованной рабочей силы... Примeры из московской практики: использование глухонeмых на котельном производствe, безногих — на конвейерах треста точной механики. Совeтская трудовая терапия — лeчение заболeваний "трудовыми процессами". Интересы индустриализации страны. Исторические шесть условии товарища Сталина... Мельком и очень вскользь о том, что в данный переходный период жизни нашего отдeления... нeкоторые перебои в снабжении... ставят под угрозу... возможность использования указанных скрытых рессурсов и в дальнeйшем.
— Я полагаю, — кончает Борис, — что, рассматривая данный проект исключительно с точки зрeния интересов индустриализации нашей страны, только с точки зрeния роста ее производительных сил и использования для этого всeх наличных материальных и человeческих рессурсов, хотя бы и незначительных и неполноцeнных, — данное собрание найдет, конечно, чисто большевицкий подход к обсуждению предложенного ему проекта...
Хорошо сдeлано. Немного длинно и литературно... К концу фразы Видеман, вeроятно, уже забыл, что было в началe ее — но здeсь будет рeшать не Видеман.
На губах тов. Шац появляется презрительная усмeшка.
— И это — все?
— Все.
— Ну-ну...
Нервно приподымается д-р Шуквец.
— Разрeшите мнe.
— А вам очень хочется? Валяйте.
Д-р Шуквец озадачен.
— Не в том дeло, хочется ли мнe или не хочется... Но поскольку обсуждается вопрос, касающийся медицинской части...
— Не тяните кота за хвост. Ближе к дeлу.
Шуквец свирeпо топорщит свои колючие усики.
— Хорошо. Ближе к дeлу. Дeло заключается в том, что девяносто процентов наших инвалидов потеряли свое здоровье и свою трудоспособность на работах для лагеря. Лагерь морально обязан...
— Довольно, садитесь. Это вы можете рассказывать при лунe вашим влюбленным институткам...
Но д-р Шуквец не сдается...
— Мой уважаемый коллега...
— Никаких тут коллег нeт, а тeм болeе уважаемых. Я вам говорю — садитесь.
Шуквец растерянно садится. Тов. Шац обращает свой колючий взор на Бориса.
— Та-ак... Хорошенькое дeло!.. А скажите, пожалуйста, — какое вам до всего этого дeло? Ваше дeло лeчить, кого вам приказывают, а не заниматься какими-то там рессурсами.
Якименко презрительно щурит глаза. Борис пожимает плечами.
— Всякому совeтскому гражданину есть дeло до всего, что касается индустриализации страны. Это раз. Второе: если вы находите, что это не мое дeло, не надо было и ставить моего доклада.
— Я поручил доктору Солоневичу... — начинает Видеман.
Шац рeзко поворачивается к Видеману.
— Никто вас не спрашивает, что вы поручали и чего вам не поручали.
Видеман умолкает, но его лицо заливается густой кровью. Борис молчит и вертит в руках толстую дубовую дощечку от пресс -папье. Дощечка с треском ломается в его пальцах. Борис как бы автоматически, но не без нeкоторой затаенной демонстративности, сжимает эту дощечку в кулакe, и она крошится в щепки. Всe почему-то смотрят на Бобину руку и на дощечку. Тов. Шац даже перестает вертeть свой револьвер. Видеман улавливает момент и подсовывает револьвер под портфель. Тов. Шац жестом раз яренной тигрицы выхватывает кольт обратно и снова кладет его сверху портфеля. Начальник третьей части, тов. Непомнящий, смотрит на этот кольт так же неодобрительно, как и всe остальные.
— А у вас, тов. Шац, предохранитель закрыть?
— Я умeла обращаться с оружием, когда вы еще под стол пeшком ходили.
— С тeх пор, тов. Шац, вы, видимо, забыли, как с ним слeдует обращаться, — нeсколько юмористически заявляет Якименко. — С тeх пор товарищ Непомнящий уже под потолок вырос.
— Я прошу вас, товарищ Якименко, на официальном засeдании зубоскальством не заниматься. А вас, доктор, — Шац поворачивается к Борису, — я вас спрашиваю "какое вам дeло" вовсе не потому, что вы там доктор или не доктор, а потому, что вы контр-революционер... В ваше сочувствие социалистическому строительству я ни капли не вeрю... Если вы думаете, что вашими этими рессурсами вы кого-то там проведете, так вы немножко ошибаетесь... Я — старая партийная работница, таких типиков, как вы, я видeла. В вашем проектe есть какая-то антипартийная вылазка, может быть, даже прямая контр-революция.
Я чувствую нeкоторое смущение. Неужели уже влипли? Так сказать, с первого же шага? Якименко все-таки был на много умнeе.
— Ну, насчет антипартийной линии — это дeло ваше хозяйское, — говорит Борис. — Этот вопрос меня совершенно не интересует.
— То есть, как это так это вас может не интересовать?
— Чрезвычайно просто — никак не интересует...
Шац, видимо, не сразу соображает, как ей реагировать на эту демонстрацию...
— Ого-го... Вас, я вижу, ГПУ сюда не даром посадило...
— О чем вы можете и доложить в ГУЛАГe, — с прежним равнодушием говорит Борис.
— Я и без вас знаю, что мнe докладывать. Хорошенькое дeло, — обращается она к Якименко, — вeдь это же все бeлыми нитками шито — этот ваш доктор, так он просто хочет получить для всeх этих бандитов, лодырей, кулаков лишний совeтский хлeб... Так мы этот хлeб и дали... У нас эти фунты хлeба по улицам не валяются...
Вопрос предстает передо мною в нeсколько другом освeщении. Вeдь, в самом дeлe, проект Бориса используют, производство какое-то поставят, но лишнего хлeба не дадут... Из-за чего было огород городить?..
— А таких типиков, как вы, — обращается она к Борису, — я этим самым кольтом...
Борис приподымается и молча собирает свои бумаги.
— Вы это что?
— К себe, на Погру.
— А кто вам разрeшил? Что, вы забываете, что вы в лагерe?
— В лагерe или не в лагерe, но если человeка вызывают на засeдание и ставят его доклад, так для того, чтобы выслушивать, а не оскорблять.
— Я вам приказываю остаться! — визжит тов. Шац, хватаясь за кольт.
— Приказывать мнe может тов. Видеман, мой начальник. Вы мнe приказывать ничего не можете.
— Послушайте, доктор Солоневич... — начинает Якименко успокоительным тоном.
Шац сразу набрасывается на него.
— А кто вас уполномачивает вмeшиваться в мои приказания? Кто тут предсeдательствует: вы или я?
— Останьтесь пока, доктор Солоневич, — говорит Якименко сухим, рeзким и властным тоном, но этот тон обращен не к Борису. — Я
считаю, товарищ Шац, что так вести засeдание, как ведете его вы, — нельзя.
— Я сама знаю, что мнe можно и что нельзя... Я была связана с нашими вождями, когда вы, товарищ Якименко, о партийном билетe еще и мечтать не
смeли...
Начальник третьей части с треском отодвигает свой стул и подымается.
— С кeм вы там, товарищ Шац, были в связи — это нас не касается. Это дeло ваше частное. А ежели люди пришли говорить о дeлe, так нечего им глотку затыкать. — Еще вы, вы, меня, старую большевичку будете учить? Что это здeсь
такое: б.... или военное учреждение?
Видеман грузно, всeм своим сeдалищем поворачивается к Шац. Тугие жернова его мышления добрались, наконец, до того, что он-тоуж военный в гораздо большей степени, чeм тов. Шац, что он здeсь хозяин, что с ним, хозяином, обращаются, как с мальчишкой, и что, наконец, старая большевичка ухитрилась сколотить против себя единый фронт всeх присутствующих...
— Ну, это ни к каким чертям не годится... Что это вы, товарищ Шац, как с цeпи сорвались?
Шац от негодования не может произнести ни слова.
— Иван Лукьянович, — с подчеркнутой любезностью обращается ко мнe Якименко, — будьте добры внести в протокол засeдания мой протест против дeйствий тов. Шац.
— Это вы можете говорить на партийном собрании, а не здeсь, — взъедается на него Шац.
Якименко отвeчает высоко и сурово:
— Я очень сожалeю, что на этом открытом беспартийном собрании вы сочли возможным говорить о ваших интимных связях с вождями партии.
Вот это — удар! Шац вбирает в себя свою птичью шею и окидывает собравшихся злобным, но уже нeсколько растерянным взглядом. Против нее — единый фронт. И революционных парвеню, для которых партийный "аристократизм " товарища Шац, как бeльмо в глазу, и заключенных, и, наконец, просто единый мужской фронт против зарвавшейся бабы. Представитель Свирьлага смотрит на Шац с ядовитой усмeшечкой.
— Я присоединяюсь в протесту тов. Якименко.
— Объявляю засeдание закрытым, — рeзко бросает Шац и подымается.
— Ну, это уж позвольте, — говорит второй представитель Свирьлага.
— Мы не можем срывать работу по передачe лагеря из-за ваших женских нервов...
— Ах, так, — шипит тов. Шац. — Ну, хорошо. Мы с вами еще поговорим об этом... в другом мeстe.
— Поговорим, — равнодушно бросает Якименко. — А пока что я предлагаю доклад д-ра Солоневича принять, как основу, и переслать его в ГУЛАГ с заключениями мeстных работников. Я полагаю, что эти заключения в
общем и цeлом будут положительными.
Видеман кивает головой.
— Правильно. Послать в ГУЛАГ. Толковый проект. Я голосую за.
— Я вопроса о голосовании не ставила, я вам приказываю замолчать, товарищ Якименко... — Шац близка к истерикe. ее лeвая рука размахивает собачьей ножкой, а правая вертит револьвер. Якименко протягивает руку через стол, забирает револьвер и передает его Непомнящему.
— Товарищ начальник третьей части, вы вернете это оружие товарищу Шац, когда она научится с ним обращаться...
Тов. Шац стоит нeкоторое время, как бы задыхаясь от злобы, — и судорожными шагами выбeгает из комнаты.
— Так значит, — говорит Якименко таким тоном, как будто ничего не случилось, — проект д-ра Солоневича в принципe принят. Слeдующий вопрос...
Остаток засeдания проходит, как по маслу. Даже взорванный желeзнодорожный мостик на Погрe принимается, как цeленький: без сучка и задоринки...

Дальше

















три белых коня мр3

Communism © 2017 | Информация | Используются технологии uCoz |