. Коммунизм - Россия в концлагере И. Солоневич
Россия в концлагере И. Солоневич
Приветствую Вас, Гость · RSS Коммунизм: теория и практика






Communism » Россия в концлагере
В ФИНЛЯНДИИ


  Да, конечно, никаких сомнeний уже быть не могло: мы в Финляндии. Оставалось неизвeстным, как далеко прошли мы вглубь ее территории, в каких мeстах мы находимся и как долго придется еще блуждать по тайгe в поисках человeческого жилья. По нашей бeглецкой теории — нам полагалось бы попасться на глаза любым иностранным властям возможно дальше от границы: кто его знает, какие там неписанные договоры могут существовать между двумя сосeдствующими пограничными заставами. Политика — политикой, а быт — бытом. В порядкe сосeдской любезности — могут и выдать обратно... Правда, финская граница была в свое время выбрана, в частности, и потому, что из всeх границ СССР — тут можно было расчитывать на наиболeе корректное отношение и наиболeе культурную обстановку, но опять-таки, кто его знает, какое "обычное право" существует в этой таежной глуши? Пока я путано размышлял обо всем этом — Юра уже устремился к строению. Я его попридержал, и мы с ненужной осторожностью и с бьющимися сердцами вошли внутрь. Это, очевидно, был барак лeсорубов, обитаемый только зимой и пустующий лeтом. Барак — как барак, не на много лучше нашего медгорского — только посерединe стояли развалины какого-то гигантского очага или печи, а пол, нары, столы были завалены всякими буржуазными отбросами. Тут Юра разыскал сапоги, которые, по буржуазным масштабам, видимо, никуда уже не годились, но которые могли бы
сойти за предмет роскоши в СССР, валялись банки от консервов, какао,
 офе, сгущенного молока и пустые папиросные коробки. Я не курил уже пять или шесть дней и устремился к этим коробкам. На пол папиросы наскреб. Юра разыскал нeчто, похожее на топленое сало и нeсколько иссохших в камень хлeбов — хлeба у нас не было тоже уже дней шесть.
  — Сейчас устрою буттерброд со смальцем, — сказал он. Я попытался было протестовать — но слишком был занят поисками табаку. Юра намазал салом кусок сухаря и отправил все это в рот. Лицо его стало задумчивым и взгляд устремился, так сказать, внутрь.
  — Ну, как?
  Юра стал старательно выплевывать свой буттерброд.
  — Ну, что? — переспросил я еще раз — не без нeкоторого педагогического злорадства.
  — Лыжная мазь, — сказал Юра дeланно безразличным тоном... и скромно отошел в уголок.
  Мы вышли из барака. Небо казалось вымытым как-то особенно тщательно, а таежный вeтерок — особенно ароматным. У барака оказался столб с надписью, которая была нам непонятна, и со стрeлой, указывавшей на запад. В направлении стрeлы шла полузаросшая травой тропинка. Юра подтянул свойрюкзак и даже запeл: "эх, полным полна коробушка, плеч не давит ремешок " — ремешок, дeйствительно, не давил: во-первых, потому, что наши рюкзаки за шестнадцать суток пути были основательно облегчены и, во-вторых, потому, что послe таежных болот, завалов, каменных осыпей —
так легко было идти по человeческой дорогe и, наконец, потому, что на душe было, дeйствительно, очень весело.
  Но это настроение было перебито мыслью о Борисe: как он дошел?
  — Nobiscum Deus, — оптимистически сказал Юра. — Борис нас уже в Гельсингфорсe дожидается.
  Юра приблизительно оказался прав.
  Часа через два ходьбы мы вышли к какому-то холмику, огороженному типичным карельским забором: косо уставленные еловые жерди. За забором был тщательно обработанный огородик, за огородиком, на верхушкe холма, стояла небольшая чистенькая изба. На стeнe избы я сразу замeтил бляху страхового общества, рассeявшую послeдния притаившиеся гдe-то в глубинe души сомнeния и страхи. У избы стояло два сарая. Мы заглянули в один из них.
  Там за какой-то работой ковырялась дeвочка лeт этак 10-11-ти. Юра просунул в дверь свою взлохмаченную голову и попытался изъясняться на всeх извeстных ему диалектах. Его попытки произвели нeсколько неожиданное впечатлeние. Дeвочка ринулась к стeнкe, прислонилась к ней спиной, в ужасe прижала руки к груди и стала судорожно и беззвучно хватать воздух широко раскрытым ртом. Юра продолжал свои лингвинистические упражнения. Я вытащил его из сарая: нужно подождать.
  Мы сeли на бревно у стeны сарая и предались ожиданию. Минуты через полторы-двe дeвочка стрeлой выскочила из сарая, шарахнулась в сторону от нас, каким-то фантастическим "стилем " перемахнула через забор и, только подбeгая к крыльцу избы, подняла неистовый вопль. Дверь избы раскрылась, оттуда выглянуло перепуганное женское лицо, дeвочка исчезла в избe. Дверь снова закрылась, вопли дeвочки стали раздаваться глуше и потом утихли.
  Юра осмотрeл меня внимательным оком и сказал:
  — Собственно говоря, есть чего испугаться — посмотрeл бы ты на себя в зеркало.
  Зеркала не было. Но вмeсто зеркала, мнe достаточно было посмотрeть на Юру: грязная и опухшая от комариных укусов физиономия, рваное лагерное одeяние, на поясe — разбойничий нож, а на носу — угрожающе черные очки. Да, с такой внeшностью к десятилeтним дeвочкам нужно бы подходить нeсколько осторожнeе.
  Прошло еще минут десять-пятнадцать. Мы терпeливо сидeли на бревнe в ожидании дальнeйших событий. Эти события наступили. Дeвочка с панической стремительностью выскочила из избы, снова перемахнула через забор и бросилась в лeс, поднимая пронзительный и, судя по тону, призывной крик. Через четверть часа из лeсу вышел степенный финский мужичек, в таких немыслимо желтых сапогах, из за каких когда-то в далеком Конотопe покончил свои дни незабвенной памяти Хулио Хуренито, в добротной кожанкe и с трубкой во рту. Но меня поразили не сапоги и не кожанка. Меня поразило то, отсутствующее в совeтской России вообще, а в совeтской деревнe, в частности и в особенности, исходившее от этого мужиченки впечатлeние полной и абсолютной увeренности в самом себe, в завтрашнем днe, в неприкосновенности его буржуазной личности и его буржуазного клочка земли.
  Мужичек неторопливо подошел к нам, осматривая нас внимательным и подозрительным взором. Я встал и спросил, понимает ли он по русски. К моей великой радости, мужичек на очень ломанном, но все же внятном русском языкe отвeтил, что немного понимает. Я коротко объяснил, в чем дeло. Подозрительные морщины в уголках его глаз разгладились, мужичек сочувственно закивал головой и даже трубку изо рта вынул. "Да, да, он понимает... очень хорошо понимает... там, по ту сторону границы, остались два его брата — оба погибли... да, он очень хорошо понимает..."
  Мужичек вытер свою ладонь о штаны и торжественно пожал наши руки. Из-за его спины выглядывала рожица дeвочки: страх еще боролся с любопытством — со всeми шансами на сторонe послeднего...
  Обстановка прояснилась. Мужичек повел нас в избу. Очень большая комната с низкими потолками, с огромной печью и плитой, на плитe и над плитой смачно сияла ярко начищенная мeдная посуда, у плиты стояла женщина лeт тридцати, бeлотeлая и хозяйственная, смотрeла на нас недовeрчивым и настороженным взглядом. Из дверей сосeдней комнаты выглядывали какие-то дeтские рожицы. Чтобы не было слишком страшно, эти рожицы высовывались над самым полом и смотрeли на нас своими льняными глазенками. Во всем был достаток, уют, увeренность... Вспомнились наши раскулаченный деревни, иснова стало больно...
  Мужичек принялся обстоятельно докладывать своей хозяйкe сущность переживаемого момента. Он наговорил раза в три больше, чeм я успeл ему рассказать. Настороженное выражение лица хозяйки смeнилось сочувственными охами и вздохами, и затeм послeдовала стремительная хозяйственная дeятельность. Пока мы сидeли на лавкe, пока Юра оглядывал комнату, подмигивая высовывавшимся из дверей ребятишкам, и строил им рожи — ребятишки тоже начали заигрывать, пока я с наслаждением курил крeпчайший мужицкий табак и рассказывал мужичку о том, что и как дeлается по ту сторону границы, огромный обeденный стол начал обрастать невиданным не только для совeтской деревни, но и для совeтских столиц, обилием всяких яств. В послeдовательном порядкe появился кофе со сливками — как оказалось впослeдствии, здeсь пьют кофе перед обeдом, — потом уха, потом жареный налим, потом какой-то пирог, потом творог со сметаной, потом какая-то каша со сладким черничным сиропом, потом что-то еще; на все это 8 мы смотрeли недоумeнно и даже нeсколько растерянно. Юра предусмотрительно передвинул пряжку своего пояса и принялся за дeло "всерьез и надолго"... Послe обeда мужичек предложил нам проводить нас или к "уряднику", до которого было верст двадцать, или на пограничный пункт, до которого было верст десять. "Да мы и сами дойдем ". — "Не дойдете, заблудитесь".
  Послe обeда мы с час отдохнули. Дeвочка за это время куда-то исчезла. Долго жали руку хозяйкe и двинулись на пограничный пункт. По дорогe мужичек объяснял нам систему и результаты своего хозяйства: с нечеловeческим трудом расчищенная в лeсу полянка под крохотное поле и огород, невода на озерe, зимой лeсные работы... "А сколько платят за лeсные работы?" — "Да 1200-1500 марок в мeсяц "... Я уже послe подсчитал: финская марка по ее покупательной способности чуть больше совeтского рубля — значит, в среднем полторы тысячи рублей... Да... А по ту сторону такой же мужичек получает тридцать пять... Гдe же тут буржуазной Финляндии конкурировать с пролетарским лeсным экспортом?
  Мужичек был прав: без него мы бы к пограничному пункту не добрались. Тропинка развeтвлялась, путалась между болот, извивалась между каменными грядами, пропадала на розсыпях булыжников. На полдорогe из-за кустов выскочил огромный пес и сразу кинулся к Юриным штанам. Юра стремительно отскочил в сторону, защищаясь своей палкой, а я своей уже совсeм собрался было перешибить псу позвоночник, когда из-за поворота тропинки послышались какие-то голоса и выбeжали два финских пограничника: один маленький голубоглазый и необычайно подвижной, другой постарше, посерьезнeе и потемнeе. Они отогнали пса и стали о чем-то говорить с мужичком. Мужичек спросил, есть ли у нас оружие. Мы показали на наши ножи. Маленький пограничник сдeлал вид, что ему полагается нас обыскать — похлопал Юру по карману и этим и удовлетворился...
  Не нужно было быть великим психологом, чтобы понять — оба парня чрезвычайно довольны встрeчей с нами: это, во-первых, великое событие в их, вeроятно, не очень разнообразной жизни и, во вторых, нeкая сенсация. Маленький все время что-то болтал с мужичком, потом завел с Юрой оживленный разговор, состоявший из жестов, междометий и попыток выразить мимикой лица такие, напримeр, вещи, как мировая революция. Не знаю, что понял пограничник. Юра не понял ничего.
  Так, болтая и кое-как объясняясь при помощи мужичка, мы подошли к неширокому озеру, на другой сторонe которого виднeлось большое деревянное здание. Переправились на лодкe через озеро. Здание оказалось пограничной заставой. Нас встрeтил начальник заставы — такой же маленький благодушный и спокойный финн, как наш мужичек. Степенно пожал нам руки. Мы вошли в просторную чистую комнату — казарму пограничников. Здeсь стояла дюжина коек и у стeны — стойка с винтовками...
  Мы сняли наши рюкзаки. Начальник заставы протянул нам коробку с финскими папиросами. Закурили, усeлись у стола перед окном. Мужичек о чем-то вдумчиво докладывал, начальник так же вдумчиво и сочувственно кивал головой. Пограничники стояли около и о чем-то многозначительно перемигивались. Откуда-то вышла и стала в рамкe двери какая-то женщина, повсeм внeшним признакам жена начальника заставы. Какие-то льняные, бeлобрысые дeтишки выглядывали из-за косяков.
  Разговор клеился очень плохо. Наш мужичек исчерпал свой весьма немноготомный запас русских слов, мнe говорить просто не хотeлось... Вот вeдь, мечтал об этом днe — первом днe на волe — лeт пятнадцать-семнадцать планировал, добивался, ставил свою, и не свою голову на попа — а сейчас, когда, наконец, добился, просто какая-то растерянность...
  Женщина исчезла. Потом снова появилась и что-то сказала. Начальник заставы встал и жестом, не лишенным нeкоторой церемонности, пригласил нас в сосeднюю комнату. Это была чистенькая, словно по всeм углам вылизанная, комнатка, посерединe стоял стол, накрытый бeлоснeжной скатертью, на столe стояли чашки и дымился кофейник... Так, значит, "приглашены на чашку кофе". Не ожидал.
  Мы были такими грязными, опухшими, оборванными, что было как-то неловко сидeть за этим нехитрым столом, который мнe, послe свиной жизни лагеря, казался чeм-то в высокой степени великосвeтским. Как-то было неловко накладывать в чашку не свой сахар. Неловко было смотрeть в глаза этой женщины, которой я никогда не видал и, вeроятно, никогда больше не увижу и которая с таким чисто женским инстинктом старалась нас накормить и напоить, хотя мы послe обeда у нашего мужичка и так были сыты до отвала.
  Посидeли, вродe как поговорили. Я почувствовал какую-то смертельную усталость — реакция послe напряжения этих лeт и этих дней. Поднялся. Вышли в комнату пограничников. Там на зеркально натертом полу был разостлан какой-то ковер, на коврe лежали двe постели: для меня и для Юры. Настоящие постели, человeческие, а мы уже год спали, Бог его знает, на чем. Юра боком посмотрeл на эти постели и сказал: "простыни, черт его дери!.."
  Уж вечерeло. Я вышел во двор. Жена начальника заставы стояла на колeнях у крыльца, и в ее засученных руках была наша многострадальная кастрюля, из которой когда-то какая-то неизвeстная мнe подпорожская дeвочка пыталась теплом своего голодного тeльца извлечь полпуда замороженных лагерных щей, которая прошла наш первый побeг, лагерь и шестнадцать суток скитаний по карельской тайгe. Жена начальника заставы явственно пыталась привести эту кастрюлю в христианский вид. Женщина была вооружена какими-то тряпками, щетками и 8 порошками и старалась честно. В дорогe мы эту кастрюлю, конечно, не чистили. Копоть костров в eлась в мельчайшиепоры аллюминия. Исходная цилиндрическая форма от ударов о камни, о стволы деревьев и от многего другого превратилась во что-то, не имeющее никакого адэкватного термина даже в геометрии Лобачевского, а вот стоит женщина на колeнях и треть этот аллюминиевый обломок крушения. Я стал объяснять ей, что этого дeлать не стоит, что эта кастрюля уже отжила свой, исполненный приключениями, вeк. Женщина понимала плохо. На крыльцо вышел Юра, и мы соединенными усилиями как-то договорились. Женщина оставила кастрюлю и оглядeла нас взглядом, в котором ясно чувствовалась непреоборимая женская тенденция поступить с нами приблизительно так же, как и с этой кастрюлей: оттереть, вымыть, заштопать, пришить пуговицы и уложить спать. Я не удержался: взял грязную руку женщины и поцeловал ее. А на душe — было очень плохо...
  Видимо, как-то плохо было и Юрe. Мы постояли под потемнeвшим уже небом и потом пошли к склону холма над озером. Конечно, этого дeлать не слeдовало бы. Конечно, мы, как бы там ни обращались с нами, были арестованными, и не надо было давать повода хотя бы тeм же пограничникам подчеркивать этот официальный факт. Но никто его не подчеркнул.
  Мы усeлись на склонe холма. Перед нами расстилалась свeтло-свинцовая гладь озера, дальше, к востоку от него, дремучей и черной щетиной поднималась тайга, по которой, Бог даст, нам никогда больше не придется бродить. Еще дальше к востоку шли бесконечные просторы нашей родины, в которую, Бог знает, удастся ли нам вернуться.
  Я достал из кармана коробку папирос, которой нас снабдил начальник заставы. Юра протянул руку: "Дай и мнe"...
  — "С чего ты это?"
  — "Да, так "...
  Я чиркнул спичку. Юра неумeло закурил и поморщился. Сидeли и молчали. Над небом востока появились первые звeзды онe гдe-то там свeтилась и над Салтыковкой, и над Москвой, и над Медвeжьей Горой, и над Магнитогорском, только, пожалуй, в Магнитогорскe на них и смотрeть-то некому — не до того... А на душe было неожиданно и замeчательно паршиво...

Дальше










Communism © 2017 | Информация | Используются технологии uCoz |